Ноша Стоянок

The article is a work in progress

В июле было опубликовано исследование, на которое я не могу не откликнуться: благодаря ему впервые удалось прочесть подпись одного из математиков майя, до сих пор остававшихся безымянными. В календарном регистре последней поэмы, законченной незадолго до этого, я располагал себя на линии, близкой майяской традиции восприятия времени.

Прежде — о сути статьи, вышедшей в сотом томе журнала Antiquity. На штукатурке стены («Текст 19») в руинах гватемальского комплекса Шультун, в камере-мастерской, черным пигментом велись вычисления, реконструированные благодаря мультиспектральному анализу. Стена оказалась тем, что сегодня мы назвали бы лекционной доской. Запись содержала прежде неизвестную и изящную формулу, связывающую календарный счет с движением Венеры и Марса. Открытие осталось бы достоянием узкого круга специалистов, если бы не колофон в конце вычислений: после иероглифа che-he-na («так говорит...») следовала подпись — Sak Tahn Waax («Белогрудый лис»). Это первое в доколумбовой Америке астрономическое вычисление, чей автор — жрец-математик, живший в VIII веке, — обрел имя.

В собственной работе я обращался к кодексам майя и астроархеологическим данным — два самостоятельных, взаимосвязанных пласта. Многократно возросший объем данных последних лет, получаемых с помощью лидаров, позволил исследователям проанализировать обширные массивы архитектурных паттернов и выделить строгие закономерности. В силу научной специфики такие работы всегда узкоспециальны и ограничены рамками локальной культуры. Собранное в них перестраивалось под иные задачи, интерес при этом не был направлен на поиск некоего астрономического «результата», который затем вошел бы в календарный регистр поэмы. Ориентация комплексов, сооруженных в качестве масштабных космограмм, привязана к горизонту наблюдения, к конкретной географической широте: такова физика неба. Перенос этой привязки в метафизический текст, мыслимый универсальным, стал бы очевидным противоречием. Погружение в расчеты позволяло удерживать себя в той позиции, из которой само письмо.

Второй пласт — календарно-временной. Здесь попробую развернуть то, что дано в теле поэмы несколькими эллиптическими формулами, — в соотнесении с хайдеггеровской эсхатологией бытия. В своей поздней работе «Изречение Анаксимандра» Хайдеггер определяет эпоху бытия как просветляющее в-себе-удержание. Слово «эпоха» (ἐποχή), заимствованное из речеупотребления Стои, обнажает здесь свое исходное значение — удержание, остановку. Бытие, раскрывая себя в сущем, само уклоняется — себя изымает. Удерживая себя в посыле, оно всякий раз раскрывается, высвечивает сущее иначе. В этой инаковости, в испытании одного посыла другим опознается историческое свершение мира. Отвечая «эпохальному» характеру раскрытия сущего, иначе мыслится мир.  

На крайне небольшом объеме в полторы страницы им экспонируется предельно стройная картина, отменяющая прежнее понимание времени. Удерживая себя, бытие тем самым вводит сущее в блуждание. Блуждая окрест бытия, сущее учреждает заблуждение как сущностное пространство истории, в котором только и возможно свершение мира. Хайдеггер тут не притязает на устранение этого заблуждения, он лишь указывает на забвение самого бытия. Однако понятие бытия, лежащего за линией, которой определен положенный мысли мир, учреждено самой мыслью. Знание о бытии выводится не напрямую, а через вглядывание в сущее — единственным доступным мысли способом.

Хайдеггер, говоря о бытии и эпохальном существе его посыла, находится в той умополагаемой дифференции, которую сам столь тщательно артикулировал для онтологического различия. Идет она от греческого начала, где линия всегда проходила так, что в конечном итоге отграничивала умопостигаемое, а иное через это разграничение лишь угадывалось. От исключения немыслимого у Парменида к платоновскому единому, о котором нельзя сказать, что оно есть, вплоть до восточного мистицизма там, где он связан с греческим. У Паламы она проведена в самом Боге. Проводится же она всякий раз мыслью — соответственно тому, как ей доступно “сущее”.

Представленная Хайдеггером онтологическая картина чрезвычайно стройна и берет, возможно, наиболее фундаментальный пласт этого различия, положенного торжеством открытой в греческом мысли, — в рамках его эсхатологии, встречи раннего с вечерним. Тем не менее сама эта мысль блуждает все в том же обознании, на той же территории, лишенная прямого видения. В самом начале разбираемых строк он сам подчеркивает: мысль за бытием как раз не следует — so zwar, daß ihm das Denken gerade nicht folgt. (Русский перевод Васильевой, изобилующий искажениями и временами говорящий прямо противоположное, дает здесь «не следует прямо». Читатель, не знакомый с оригиналом, может понять так, что у мысли есть окольные пути).