Ноша Эпох

Сегодня впервые стало известно имя одного из математиков майя, до сих пор остававшихся для нас безымянными. Накануне этого события я завершил поэму, в календарном регистре которой располагал себя на линии, близкой майяскому опыту постижения времени. Отсюда мой отклик.

Далее попробую развернуть то, что дано в теле поэмы несколькими эллиптическими формулами, — в соотнесении с хайдеггеровской эсхатологией бытия. Два способа постижения мира, которые здесь сводятся, — календарное мышление майя и поздняя западная мысль, какой она предстает у Хайдеггера. Связанные через обращение к эпохальности времени, они близки друг другу той близостью, в какой каждый из них подступает к ее пониманию, поскольку подступы к одному, сколь бы различны они ни были, по мере приближения к искомому в нем же сходятся.

Обращение к Хайдеггеру здесь ограничено одной его поздней работой — «Изречением Анаксимандра», а в ней в первую очередь отрывком не более чем в полторы страницы, где сосредоточена мысль об эпохе бытия. Очерченная в этих границах онтологическая картина предельно уплотнена. Говорение изнутри искомого по необходимости всегда кратко, каково слово первых мыслителей, тогда как всякое дальнейшее развертывание ведется уже из отстояния, блуждая окрест. Краткость этих страниц, впрочем, имеет скорее иное происхождение, поскольку в ней свернута работа, проделанная мыслью прежде.

Хайдеггер называет эпоху бытия просветляющим в-себе-удержанием. Слово «эпоха» (ἐποχή), заимствованное из речеупотребления Стои, обнажает тут свое исходное значение — удержание, остановку. Бытие, раскрывая себя в сущем, само уклоняется. Удерживая себя в посыле, оно всякий раз раскрывается, высвечивая сущее иначе. В этой инаковости, в испытании одного посыла другим опознается историческое свершение мира. Сообразно «эпохальному» характеру раскрытия сущего всякий раз иначе мыслится мир.

Удерживая себя, бытие вводит сущее в блуждание. Блуждая окрест бытия, сущее учреждает удел (Irrtum) как сущностное пространство истории, в котором только и возможно свершение мира. Отвечая сокрытию бытия, мысль в этом уделе обознается. Хайдеггер тут не притязает на выход из него, он скорее указывает на забвение самого бытия. Однако понятие бытия, лежащего за линией, которой определен положенный мысли мир, учреждено самой мыслью. Знание о бытии выводится не напрямую, а через вглядывание в сущее — единственным доступным мысли способом.

Говоря о бытии и эпохальном существе его посыла, Хайдеггер находится внутри различия, полагаемого мыслью, которое он ранее с такой тщательностью артикулировал как онтологическое. Идет оно от греческого начала, где умопостигаемое было отграничено, а иное через это разграничение лишь угадывалось. Путь этот ведет от категоричного исключения иного у Парменида к платоновскому единому, не причастному бытию, проникая в мистицизм там, где он связан с греческим, вплоть до Паламы, у которого линия, сдвинутая видением, проходит внутри того, что прежде уже было положено как Бог. Проводится же она всякий раз мыслью, соответственно тому, как ей доступно «сущее», пока сама не становится предметом осмысления. 

Хайдеггер, застающий линию смещенной от трансцендентного к трансцендентальному, берет, возможно, наиболее фундаментальный пласт этого различия, положенного торжеством греческой мысли. Доступным этот пласт становится благодаря его эсхатологии, осуществляемой как встреча раннего с вечерним. Тем не менее мысль его блуждает в пределах все того же обознания, лишенная прямого видения. Там, где бытие просветляется сокрытием своего существа, мышление, как он отмечает, за ним как раз не следует (so zwar, daß ihm das Denken gerade nicht folgt). (В русском переводе здесь стоит «не следует прямо», так что читатель, не знакомый с немецким текстом, может понять, будто у мысли есть окольные пути.) 

Выстроенная орудием, неравным искомому, угадывающая недостающее сверх открытого ей, сведенная по необходимости к нескольким предельно абстрактным, сухим фигурам, картина эта заведомо неточна. Однако мысль не просто указывает на сокрытый временной характер бытия через его эпохальность, переворачивая восходящее к Пармениду отношение между бытием и временем, но оказывается чрезвычайно трезвой к собственной природе, к устройству отведенного ей мира, к самому способу, каким этот мир ей дан, — отсюда проникнута глубокими интуициями за эти пределы. Возможно, отчасти она обязана этим тому, что настигает раннее, еще скрыто связанное, памятующее об ином способе постижения. Отчасти же — той суровой дисциплине, что оттачивалась веками вынужденного блуждания. Парадоксальным образом, при всей своей отчужденности, мысль эта порой находит формулировки, звучащие в речи соразмерно искомому (как если бы мы могли на него притязать).

Жрецы майя были провидцами, отсюда их восприятие времени. В чем заключался этот дар, рассмотрим здесь лишь предварительно, опираясь на другое место того же «Изречения Анаксимандра» — разбор стиха Илиады о прорицателе Калхасе, где видение уже введено в язык присутствия. Видение, говорит в конце разбора Хайдеггер, определяется не оком, но просветом бытия. Отношение к присутствующему отступает в нем за всякое схватывание (Erfassen), чувственное или мыслительное (нечувственное), так что само видение отнесено к просветляющему присутствию.

Чем же предстает сущее в видении Калхаса? По Хайдеггеру, наделенный Аполлоном даром прорицания (μαντοσύνη) провидец пребывает вне себя. Вынесенный прочь от голого напора пред-лежащего, присутствующего в одном только настоящем, он вмещает во взгляд все три модуса, названные Гомером: сущее, становящееся сущим, прежде бывшее сущим. В-настоящем присутствующее прибывает в область (Gegend) несокрытости, пребывает в ней свою пору и уходит, тогда как прошлое и будущее присутствуют вне ее, ибо не-в-настоящем присутствующее есть от-сутствующее. Сокрытость их высвечена просветом: провидцу всё при- и от-сутствующее собрано в одно присутствие. Увиденным такого видения, как оговорено в разборе, может быть только присутствующее в несокрытом сущее. Оттого становящееся сущим есть всё то же сущее: корабли ахейцев выходят в несокрытость кораблями. Прорицание прочитано изнутри его же мысли, находящей у греков, прежде всякой философии, требуемое ею понятие сущего.

Увиденное взято чувствами и мыслью, чей строй задан эпохально определенным просветом, — ничего сверх этого строя дар провидца не открывает: отступив за всякое схватывание, видение в нем и остается. Просвет, задающий этот строй, есть мера и предел видения. Пред-лежащее размечено им прежде всякого явления — мерой, принадлежащей человеку. Но отступить за всякое схватывание — значит покинуть и строй, в котором оно совершается, а с ним и меру просвета. Вышедшему за нее видению должно открываться не пред-лежащее, а под-лежащее — не корабли, а то, чему суждено стать в просвете кораблями. Мера эта — мера человека исторического: строй его, некогда учрежденный, меняется от эпохи к эпохе, не покидая той территории, что мыслится как просвет. Выход за ее пределы и есть видение.

На каком основании мы можем говорить о видении жрецов майя, отстоящем от нас на тысячелетия? Отвечая на вопрос о греческом, Хайдеггер указывает, что хронологические промежутки и причинные ряды принадлежат историографии, но не свершению. В той мере, в какой мы этому свершению принадлежим, греческое от нас не дальше и не ближе. Дистанция, отделяющая нас от раннего, держится лишь той твердостью, с какой мы стоим на одном ее краю. Видение же, находясь за всяким схватыванием, никакого эпохального не знает вовсе. Майянское, ведийское или любое иное, оно видит ровно так же, и видит то, чему суждено обрести в просвете лик того или иного сущего.

Хотя слова „сущее“ и „бытие“ далее уже не будут нести того смысла, на какой притязает разбираемая онтология. Мы останемся при их употреблении, но в тех самых „зыбких и неточных значениях“, которые она критикует. Что позволит оставить место прочтению, не требуя новых понятий и терминов, притязать на которые короткое эссе не берется. Поиску слов отчасти отдано дело самой поэзии.

Rumal maja b’i chik ilb’al re Popo Wuj
Ибо нет более средства видения, Пополь-Вуха.

Так сказывает себя книга киче, записанная уже после конкисты латиницей, внутри голоса нового Бога. Сказанное майя мы переводим так же, как греческое, наполняя его из строя нашей эпохи, разве что дошло оно до нас несоизмеримо более стертым. Там, где греческое опустошено сменой эпох и употреблением, майяское достигает нас через разрыв. Слово ilb’al, переданное как «средство видения», образовано от корня il («видеть»). Общий многим языкам майя, корень il прослеживается уже в классических надписях, где сочетание знаков читается как y-ilaj, «он увидел». С суффиксом -b’al, указывающим на орудие или место, ilb’al означает то, чем видят, или откуда нечто видно. Причиной составления книги названа утрата ilb’al, средства видения, которым был Пополь-Вух. Начертанная в прежние времена изначальная книга, по свидетельству нынешней, присутствует незримо. Способные ее узреть скрыты властью, именем нового Бога, и прежняя ясность ушла вместе с ними.

Тем не менее о видении можно отчасти узнать из нынешней книги, сохраненной доминиканцем Франсиско Хименесом,—  из ее собственного мифа. Едва сотворенные, первые люди увидели всё под небом. Взор их доходил до края, знание было полным во всем, на что они смотрели. Не желая, чтобы люди сравнялись с богами, Сердце Неба затуманило им глаза, так что видеть они могли теперь лишь близкое, лишь оно стало им ясно. Миф говорит о становлении человека исторического, о повороте, которым он входит в границы строя, склоняясь к зрению оком. Вместе с полнотой видения, с далью, выходящей за пределы просвета, за «единую широту присутствия», отведенную онтологией Хайдеггера провидцу, утраченной оказывается полнота знания. Но видение никогда не было утеряно полностью, поскольку во всякую эпоху есть идущие его тропой. Не отобрала его и конкиста, скрывшая лица видящих. Отсюда мы можем говорить о нем, находясь ровно там же, где и провидцы майя.